Байкал в двух голосах

Первое, что делает Байкал, — отбирает у тебя чувство масштаба. Стоишь у воды, скалы уходят прямо под поверхность, и вдруг доходит: под тобой не сто метров — здесь до дна больше километра. Тысяча шестьсот сорок два, если точно, — самое глубокое озеро планеты, и это не круглая цифра из буклета, а замер. А вдоль скал вьётся Кругобайкалка — «золотая пряжка стального пояса России», её строили в самом начале двадцатого века как участок Транссиба. На сохранившемся отрезке обычно считают около тридцати девяти тоннелей — в разных источниках от тридцати восьми до сорока, смотря где провести границу и что считать. Многие пробивали по отдельным, непохожим проектам, вручную, когда взрывчатку и камень носили на себе. Приглядись к подпорным стенам и галереям, когда корабль скользит вдоль скал: КБЖД красивее всего видно именно с воды, и инженерная работа тут важна не меньше числа тоннелей. Люди не обошли эту стену — они прошли сквозь неё.

А вот история, от которой у меня самого мурашки. Пока берега не соединили рельсами, вагоны Транссиба через озеро возил гигантский паром-ледокол «Байкал» — его собрали в Англии, разобрали на две с половиной тысячи тонн, привезли через полмира и склепали заново тут; он брал на палубы целый состав с паровозом — до двух с половиной десятков вагонов за рейс — и шёл сквозь льды. А суровой зимой 1904-го, когда началась война с Японией, случилась и вовсе невероятная эпопея: рельсы положили прямо на лёд Байкала и за одну зиму перекатили по нему две с лишним тысячи вагонов и шестьдесят пять паровозов — паровозы везли разобранными, целиком лёд бы их не выдержал. В 1918-м, в Гражданскую, «Байкал» расстреляли и сожгли у Мысовска. А у него была младшая сестра — ледокол «Ангара», спущенная в 1900-м: она пережила всё и сегодня стоит в Иркутске кораблём-музеем, старше «Титаника». Вспомни легенду: Байкал-отец погиб, Ангара-дочь живёт до сих пор. История рифмуется так, что не придумал бы ни один писатель.

И ещё одно, чтобы ты понимал, куда смотришь. Когда позже построили Иркутскую ГЭС, часть старого хода потеряла магистральное значение и превратилась в тупиковый исторический участок — оттого он и сохранился таким, каким был. Ты идёшь не по «музею», а по настоящей дороге, которую время просто отпустило.

Прежде чем идти в тайгу, здесь показывают её обитателей — в визит-центре Байкальского заповедника собран музей природы. Сразу честно: звери за стеклом — это чучела, музейные экспонаты, а не живые. Зато рядом стоят те, кого в лесу почти не увидишь: соболь — тот самый, ради спасения которого создали первый в России заповедник; бурый медведь во весь рост; орлан, волк, рысь; под стеклом — редкая бабочка аполлон из Красной книги. И рельефная карта Байкала, на которой вся котловина видна как на ладони.

Этот лес связан с тем, как страна впервые заступилась за Байкал. Когда в шестидесятые к озеру подошла промышленность, учёные и писатели одними из первых в стране встали стеной — статьи, споры, кампания в защиту воды. В 1969-м на южном берегу, рядом с Танхоем, встал Байкальский заповедник. Только не путай: первый заповедник России — другой, Баргузинский, на северо-восточном берегу, и создали его раньше, в 1916–1917 годах, ради спасения баргузинского соболя, которого почти истребили ради меха — оставались считаные десятки. Две разные истории, две разные земли — и обе про то, как люди однажды сказали природе «прости».

Белые стены над самой водой — а в имени монастыря спрятана трагедия. 7 октября 1650 года сюда, на мыс, высадилось русское посольство во главе с Ерофеем Заболоцким, шедшее к монгольскому хану, — и здесь, на безоружных людей, напали: перебили восьмерых, посла с сыном и шестерых казаков. А дальше — то, о чём редко рассказывают: царь ответил не словом, а делом — в 1652-м за Байкал вышел отряд Петра Бекетова, поставил острог в устье Селенги, и с этого началось присоединение Забайкалья к России. Через тридцать с лишним лет, уже в конце XVII века — чаще всего называют 1681 год, — на месте гибели послов основали монастырь, а место навсегда назвали Посольским, в память о них.

Я приезжаю сюда с готовым объяснением — и теряю его на пороге. Иволгинский дацан — духовный центр традиционного буддизма России, живой, действующий, не декорация. Его сердце — тело Хамбо-ламы Итигэлова. По преданию, в 1927 году он сел в позу лотоса, ушёл в медитацию и завещал вернуться. В 2002-м тело подняли официально, при ламах и судмедэкспертах, и в акте записали: кожа цела, суставы подвижны, следов бальзамирования нет. Но это святыня и предмет религиозного почитания, а не лабораторный образец: полного исследования — томографии, ДНК — не проводилось, с тех пор тело закрыто для науки. И самое честное, что я, справочник, могу сказать: публично доступных научных данных слишком мало, чтобы делать выводы — ни медицинских, ни сверхъестественных. Я привык, что у всего есть полка в архиве. Здесь её просто нет. И я впервые молчу не потому, что знаю, а потому, что честно не знаю.

Восточный берег мягче западного — песок и тёплая мелкая вода. В посёлке Турка стоит белый маяк: только не обманись, он не старинный и не навигационный — это декоративно-смотровой маяк, его построили в 2014-м как украшение набережной; двадцать шесть метров, по описаниям — пятьдесят шесть ступеней наверх, а с высоты виден весь простор Байкала (подъём и часы работы лучше уточнить на месте). А в воде между Туркой и Горячинском лежит валун-скала, которую все зовут Каменной Черепахой — за точное сходство с всплывшей на поверхность черепахой.

В этой степи легко проиграть спор — я проигрываю его ветру. Ининский сад камней: на ровной земле торчат гранитные валуны, иные ушли вглубь на много метров. Откуда они — до сих пор спорят. Одни объясняют древними ледниковыми процессами, другие — мощным доисторическим паводком, прорывом подпрудного озера, которое разом вынесло камни на равнину. Консенсуса у геологов нет — и это честнее любой красивой единственной версии. А местная легенда рассказывает своё: река Ина в гневе гналась за ветром Баргузином и расшвыряла камни на километры. И тут порыв бьёт так, что хватаешься за шапку. Долина будто голосует — за легенду.

С высокой песчаной дюны над Баргузинской долиной открывается вид, ради которого сюда и поднимаются: река Баргузин делает идеальную петлю-подкову, огибая зелёную пойму, — местные так и зовут это место, «золотая подкова». Отсюда вся долина видна разом: степь, меандры реки, дальний хребет.

У села Ярикто, у подножия горы Уулзаха — её имя переводится как «встреча», — на тёмной глыбе видят лик богини Янжимы: буддийской богини искусств, мудрости и материнства (той же, что индийская Сарасвати). «Лик» — это природные размывы охры и белил на камне, в которых проступает будто танцующая фигура. По преданию, в 2005 году, когда сангха искала здесь спрятанные ещё в тридцатые реликвии старого Баргузинского дацана, Хамбо-лама «увидел» лик на скале. С тех пор это одна из главных святынь Бурятии.

А хозяйка этих вод — нерпа. Байкальская нерпа — эндемик озера и один из немногих пресноводных тюленей в мире, а её родня живёт в Арктике: она пришла сюда очень давно, сотни тысяч лет назад, при древних оледенениях по речным путям — и дорога назад закрылась. Обычно кормится в верхних слоях, на десятках метров, но зарегистрированы погружения примерно до двухсот метров и рекордно долгие задержки под водой — до часа с небольшим, когда нужно уйти от опасности. Зимой всю зиму держит во льду продухи, подтачивая их когтями, чтобы не задохнуться. И вот что важно про Усть-Баргузин: шоу, где нерпы «рисуют» ластами, — это Листвянка и Иркутск, а здесь работает первый на Байкале центр спасения нерпы — сюда привозят осиротевших нерпят-кумутканов, выхаживают и выпускают обратно в озеро. …И да, Мира. Закат — тоже аргумент. Один-единственный раз.

Реванш за молчание хочется взять на кухне — и зря. Буузы — паровые «мешочки» с мясом и бульоном; по одной из версий форму связывают с юртой: складки — стены, дырочка сверху — дымоход. Есть надо с краю, сперва выпить горячий бульон изнутри, потом мясо. Кто кусает посередине — обливается. Проверено чужим опытом. А сам Улан-Удэ — это не «приложение к Байкалу», это столица Бурятии со своей историей, языком и лицом. Тут самая большая в мире голова Ленина — почти восемь метров. Тут Чехов в 1890-м по дороге на Сахалин назвал город «миленьким» — ему поставили памятник. И этнографический музей под открытым небом на тридцать семь гектаров, где рядом стоят юрта кочевника, казачий острог, дом старовера — целые культуры в получасе ходьбы.

Над Улан-Удэ, на Лысой горе, стоит молодой, но замечательный дацан — Ринпоче Багша, открытый в 2004 году. По данным дацана, его сердце — шестиметровая бронзовая статуя Будды под сусальным золотом, самая большая в России. Рядом — колокол Четырёх Печатей, крупнейший буддийский колокол страны, около семисот килограммов, и позвонить в него может любой гость. А ещё, по описаниям, тут хранятся чётки-гиганты весом около трёхсот пятидесяти килограммов, вырезанные японским мастером из очень старого африканского дерева.

Их называют «застывшим семнадцатым веком» — и это красиво, но неверно. Семейские — старообрядцы: они не приняли церковную реформу середины семнадцатого века, их гнали, а при Екатерине Второй, в 1760-х, переселили в Забайкалье целыми семьями — оттого «семейские». Больше двух с половиной веков они сохраняют веру, костюм, двоеперстие и многоголосое пение. Их культурное пространство и устную традицию ЮНЕСКО провозгласила шедевром человечества в 2001 году и позже включила в свой список — одними из первых от России в этом ряду. Но это не музейная декорация: живая культура сохраняется и одновременно меняется вместе с людьми. Когда они запевают, скепсис снимает шапку.

Важно не путать одно с другим. Живая деревня семейских — это настоящие люди и их дом. А этногородок — музей-реконструкция под открытым небом, куда специально приходят посмотреть, как жили старообрядцы и другие народы Забайкалья: избы, утварь, костюмы, юрты, чумы, старые церкви. Одно — жизнь, другое — витрина этой жизни для гостя. Оба честны, если их не выдавать друг за друга.

Селенга — главная река Байкала. Она приходит из Монголии и приносит в озеро примерно половину всей его воды — больше, чем все остальные триста с лишним рек вместе. А впадает в Байкал огромной дельтой — целым лабиринтом проток и островов, где отдыхают перелётные птицы.

Признаю по протоколу: двадцать пять миллионов лет, тысяча шестьсот сорок два метра, около пятой части незамёрзшей пресной воды планеты — теперь у этих цифр есть запах, температура и звук падающей со скал воды. А берега раздвигаются на несколько миллиметров в год — по геодезии около четырёх-пяти. В очень далёкой геологической перспективе рифт иногда сравнивают с зарождением океана — это модель, не прогноз, но думать об этом приятно. Так что признаю и я: чтобы понять место, мало его посчитать. …И всё же требую матч-реванш.